Аналитический психолог Алексеева Марина Анатольевна

Меню сайта
Категории раздела
Мои статьи [16]
Нумерология [3]
Материалы о символике чисел
Славянские праздники и обряды [2]
Литературные произведения [2]
Все что понравилось и пришлось по душе
Наш опрос
Кем Вы работаете
Всего ответов: 40
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Цветы тоже живые (начало)
Владимир Алексеевич Солоухин (портрет И.Глазунова)
 
 
 
У растения во время любви поднимается температура. В особенности  это
происходит  у тех  растений,  которые  цветут  пышными  крупными цветами. У
Виктории-регии,  у магнолии,  например.  В  белых,  бело-розовых  брачных
одеждах,  величественные,  роскошно  раскрывшиеся навстречу  неизбежному  и
самому главному, одурманивающие воздух вокруг себя крепкими ароматами, эти
царицы,   эти  Клеопатры,   эти  жрицы  любви  распаляются   настолько,  что
температура  внутри  цветка   получается  на  целых  девять  градусов  выше
температуры окружающего воздуха  или температуры того же цветка, но только в
спокойном состоянии.
     Но и у самого скромного цветочка,  у любого  из  наших луговых, лесных,
полевых цветов все равно  наступает возбуждение, сопровождающееся повышенной
температурой, пусть и не такое бурное, как у тропических красавиц.
     Выражение   насчет  любви   у  растений  звучит  на  непривычный  слух
вульгарно, как метафора либо поэтическая вольность. Существует  даже  термин
--  антропоморфизм.  То есть приписывание животным  и растениям человеческих
свойств и человеческих чувств.
     Однако дело не в антропоморфизме, но в истинной сути происходящего.
     Возьмем несколько  разных  пар,  то есть  несколько  женских  и мужских
особей,  соединяющихся велением закона жизни. Их соединение принято называть
любовью.
     Испанец поет серенады своей возлюбленной, дерется из-за нее  на шпагах,
пробирается  по  шелковой лестнице  в заветное  окно. Навстречу  ему тянутся
нежные руки возлюбленной. Страстный шепот, объятия. Любовь.
     Жених и  невеста  приезжают  из  загса.  Свадебный  пир, провозглашение
здоровья, песни  и пляски.  Потом  молодые остаются  одни.  Страстный шепот,
объятия. Любовь.
     Воображение  и память подскажут нам десятки и сотни известных (хотя  бы
из   литературы  и   других  видов   искусства)  любовных  пар.  Влюбленные
разлучающиеся, гибнущие, упивающиеся счастьем,  путешествующие,  ревнующие,
изменяющие, раскаивающиеся...
     Влюбленные на балу, в церкви,  в театральной ложе, в корчме, на  берегу
моря, в  уединенной хижине, на войне, на  службе, на трудовой вахте... Какое
нагромождение  событий, переживаний,  восторгов,  слез,  надежд,  ожиданий,
разочарований,  взаимных упреков, встреч,  прежде чем  влюбленные  останутся
одни и обнимут друг друга. Любовь.
     Два огромных тяжелых  лося сходятся в поединке. Самка  ждет в стороне,
независимо пощипывая траву. Два  лебедя, два волка, два зубра (он  и она)...
Двое сходятся, чтобы из двух разрозненных единиц образовать пару.
     В книге  о  дельфинах  написано, что любовное желание  у дельфина-самца
возникает после  того, как  самка  несколько раз дотронется до него  своими
ластами. Все это, очевидно, тоже -- любовь.
     Может быть,  внешняя  надстроечная сторона  тут проще,  чем в случае с
испанцем,  поющим серенады,  звякающим шпагой и карабкающимся  по  шелковой
лестнице.  Или  чем  в случае с Карениной  и  Вронским. Или чем в  случае  с
Дубровским и Машенькой Троекуровой.
     Но,  с  другой  стороны, был  я однажды  в  доме  отдыха.  Десятки  пар
разбредаются после кино по обширному темному парку, и не слышно ни серенад,
ни звяканья шпаг.
     Внешняя  сторона события может  быть очень  разной. Назвать остров  или
пролив именем любимой женщины и взять женщину, не  поинтересовавшись, как ее
зовут.  Посвятить  женщине  поэму и  дать ей рубль. Преодолевать  ради  нее
тысячеверстные  расстояния  и  не  проводить  до   троллейбусной  остановки.
Застрелиться из-за женщины и обложить ее матом.
     Совершают государственные  карьеры,  становятся великими  художниками,
производят грандиозные ограбления, поют песни, спиваются, изменяют отечеству
(Андрей из "Тараса Бульбы"), попадают в руки врагов (какого-нибудь атамана в
кинофильме ловят  непременно, когда он идет к женщине)... Тысячи романов уже
написаны, тысячи еще будут написаны, и все это называется любовью,  вернее,
внешней, событийной,  декоративной,  надстроечной  частью любви. Потому  что
ученые говорят, и в частности наш  великий ученый К. А. Тимирязев, что "брак
на  всех  ступенях  органической  лестницы,  начиная  водорослью  и   кончая
человеком, представляет одно и то же явление: это слияние... двух клеточек в
одну".
     Я   уж   думаю,   иногда   вырисовывается   странное,   фантастическое
предположение: а может быть, реально в основе, и существуют-то на земле эти
самые половые клетки, может быть, они-то (а ведь они живые организмы) и есть
основное, реальное  население  мира? Эти существа умеют  создавать  для себя
очень  сложные  обиталища, которые,  кроме  удобств, еще и обеспечивают  им
практическое  бессмертие.  Ибо  обиталища  время  от  времени  отмирают  и
истлевают,  а  половые  клетки  (вместе с  генами и хромосомами)  продолжают
существовать во времени и пространстве,  воссоздавая себе все новые и  новые
обиталища.
     Но оставим  шутки и вернемся  к неоспоримой истине: любовь у  человека,
любовь у  дельфина и  любовь у  цветка по  своей сокровенной  сути  ничем не
отличаются друг от друга -- она есть соединение двух половых клеток.
     Вокруг  этих  клеток,  вокруг факта  их соединения  существует  разный
антураж. Чем дальше от них, тем антураж различнее, непохожее, но чем ближе к
самому   непосредственному   соединению   их,  тем   различие   все  больше
утрачивается.
     Скаканье  на  тройках, тайное венчание в  ночной сельской церкви; игры
двух подвижных существ в теплой морской воде; утонченное ароматное цветенье
ночной фиалки. Это все еще как будто  далеко одно от  другого.  Но все равно
дело сквозь любовную шелуху должно идти к  двум клеткам,  и  чем ближе оно к
ним  будет подвигаться,  тем общее,  однороднее,  похожее будет  становиться
любовь. А все эти тройки, игры, благоухания останутся позади,  осыпятся сами
собой. У цветка это произойдет весьма  наглядно, когда осыпятся лепестки, в
других случаях не так уж буквально и зримо.  Дело закончится прикосновением,
соединением и слиянием.
     Причем, как утверждает К. А. Тимирязев, "сущность этого явления, химизм
этого процесса для нас  почти неизвестен".  "Почти"  употреблено  ученым из
осторожности.  Зато  все ученые сходятся на  том,  что каков бы ни был  этот
процесс, в нем нет никакой принципиальной разницы.
     Но  если  это  так -- а это  так,  -- то нет  и никакого  иносказания,
никакого  антропоморфизма  в  том,  что  мы   употребляем   слово  "любовь"
применительно к  растению,  к  цветку.  Напротив, может быть, нужно  идти  в
приписывании  качеств и свойств от цветка к человеку. Да мы так и делаем на
каждом шагу,  отнюдь не  называя  это  фитоморфизмом.  Такого и слова-то  не
существует в человеческом языке. Сейчас  оно впервые появилось написанным на
бумаге.
     Но  разве  мы  не  говорим  о какой-нибудь  женщине,  что, полюбив, она
расцвела? Или разве  мы не говорим о женщине, что она преждевременно увяла?
Или разве мы не говорим о подрастающем поколении: молодо-зелено? Не называем
его  порослью? Не  называем  кого-нибудь  пустоцветом?  И  разве то, что мы
называем  человеческой  любовью  (вся событийная  сторона  любви), не  есть
цветенье нашей души? И как вернее сказать  -- цветок  ли расцветает подобно
душе  влюбленного  человека или душа влюбленного  раскрывается и расцветает
подобно цветку?
     Цветенье  души проявляется в  поступках. Мужчина становится  ласковым,
нежным, предупредительным.  Он приглашает ее в кино, на  футбол, на хоккей.
Он начинает  лучше учиться  или работать. Он следит за своей внешностью. Он
томится,  грустит,  улыбается,  ликует.  Все это (если  брать не  отдельного
влюбленного  "антропоса",  а  человека  как  такового)  должно  найти  себе
обобщенное выражение, должно проявиться в  каком-нибудь локальном образе. И
оно действительно перерастает  и  воплощается в  слово  и в музыку.  Слово и
музыка -- вот обобщение  цветения  человеческой  души.  "Лунная соната", "Я
помню чудное мгновенье", сонеты Петрарки...
     Но  разве цветок  менее удачное, менее яркое и выразительное обобщение
того же самого?
     Ни поэт, ни живописец, ни музыкант не нашли бы столь  образного,  столь
лаконичного  и -- главное  -- столь наглядного выражения своей  любви,  как
если  бы  они  воплотили ее  в живой благоухающий цветок  и, показав  людям,
заявили: вот какова моя цветущая душа, вот какова моя любовь!
     И люди изумились бы и были бы потрясены, потому что ничего прекраснее и
чище цветка нет и быть не может.
     Подсознательно мы так и делаем, даря  своим  любимым цветы. Разве мы не
передаем вместо намека на  то,  что и я, мол... и у меня, мол, в  душе...  и
моя, мол, любовь похожа на этот цветок, приближается к нему.
     Украсить землю цветами -- это значит украсить ее любовью.
     Когда бы созвали самых великих художников и  сказали им, что существует
во всей Вселенной голый серый камень и что нужно украсить его разнообразно и
одухотворенно, с тем чтобы красота облагораживала, поднимала, делала лучше и
чище,  разве могли бы они, эти художники,  придумать что-нибудь  прекраснее
обыкновенного земного цветка?!
     Но дальше  встает вопрос: сумели бы эти художники или нет додуматься до
цветка, если  бы они никогда его до сих пор не  видели, не знали бы, что это
такое, то есть если бы не было в их распоряжении образца?
     Важен именно принцип  и  образец. Потом-то,  оттолкнувшись от образца,
они насочиняли бы, наконструировали бы и василек, и ромашку, и  незабудку, и
ландыш, и одуванчик, и подсолнух, и клевер, и кошачью лапку, и шиповник, и
сирень, и жасмин.
     Постепенно они дошли бы  до каких-нибудь экстравагантных заумных форм,
до  расщепления формы, до цветка  абстрактного, то есть,  по-русски говоря,
беспредметного, до какого-нибудь  там кубизма в цветах.  В этом нет никакого
сомнения.
     Сомневаюсь я в другом: что они смогли бы с  самого начала додуматься до
цветка, так сказать, изобрести цветок, если бы в их руках не было образца.
     Смотрю   на   цветок   жасмина.  Его   чистота,  нежность   и  тонкость
неправдоподобны.  Глаз  не  устает  любоваться им.  Кроме того, он  источает
неповторимый, во всей многообразной  природе только ему, жасмину,  присущий
аромат. Его конструкция проста и строга, он  построен  по законам геометрии.
Его четыре  лепестка, расположенные крестообразно,  вписываются в  условный
круг.
     Все это --  и белые  лепестки,  и желтая  серединка цветка, и даже сам
аромат, -- все это создано при использовании девяноста двух (или сколько их
там  теперь  открыли?) элементов  менделеевской таблицы,  путем  гениальных
комбинаций.
     Ни  один элемент  в чистом виде  жасмином не пахнет. Ни один элемент не
может  произвести  такого же  эстетического воздействия,  то есть такого же
очарования, какое производит живой цветок.
     Ну  конечно. Ведь и буквы, будучи рассыпанными, тоже не  значат ничего.
Возьмем хотя бы такой бездушный и бесчувственный, бесцветный набор букв: в,
з, ы, з, ш, х,  о, м, у, д, н, и, о, ы, р, а, д, с, в,  к, о, у, ь, н, о, м,
р,  о, к, н, ж, ы, и, и, ж, у, ь, и, е, я, ж, у, ь, и, е,  я, ж, с, ч, б, ш,
ь, о, ч, н, х, а, т, и, у, с, п, ы, ж, я, н, е, м, ж, л, е, н, в, о, у, г б,
и, в, з, д, я, з, с, а, д, з, е, в, з, ю, о, е, о, г, и, п, р, ш, о.
     Увидим  ли  мы,  читая  эти  буквы,  какую-нибудь  картину,  тем  более
прекрасную? Услышим ли  аромат  темной горной ночи, ее  тишину? Возникает ли
перед  нами мерцание звезд,  почувствуем ли мы  в  гортани прохладу  ночного
свежего воздуха, а в сердце -- неизъяснимую тревогу и сладость?
     Но  вот буквы меняются местами, группируются, соответствующим  образом
комбинируются, и мы читаем, шепчем про себя, повторяем вслух:
 
     Выхожу один я на дорогу,
     Сквозь туман кремнистый путь блестит,
     Ночь тиха, пустыня внемлет богу,
     И звезда с звездою говорит.
 
     Не аналогичным ли образом  должны группироваться и перегруппировываться
элементы  менделеевской  таблицы,  чтобы из  их безобразной и бесчувственной
россыпи получился живой и душистый цветок жасмина?
     Теперь задаем себе  вопрос: сколько миллионов лет нужно встряхивать на
подносе рассыпанные буквы, чтобы они сами собой сложились, в конце концов, в
гениальное лермонтовское четверостишие?  Или в поэму  "Демон"? Или  в сонет
Петрарки? Или в целого Гете? И не придем ли мы к выводу, что для того, чтобы
из рассыпанных  букв  получилось гениальное стихотворение,  нужен,  как  ни
печально в этом признаться, поэт.
 
     Итак,  оправдав  кое-как  понятие  "любовь"  применительно  к  цветку,
возвращаемся к первой фразе этой главы:
     "У растения во время любви  поднимается  температура". Наука,  конечно,
объясняет это как  может. Она говорит, что  в  цветах  появляется  усиленная
химическая деятельность.  Они жадно поглощают кислород, выдыхая углекислоту,
и это-то усиленное дыхание и сопровождается  заметным повышением температуры
всего цветка, в особенности тычинок.
     Во-первых, говоря об  учащенном  и усиленном дыхании,  не проще было бы
сказать, что цветок возбужден.  Во-вторых,  объяснение правильное, но разве
полное?
     Оно  очень  характерно  для  нас,  людей. Именно  в  такой  степени  мы
объясняем большинство  явлений, в суть которых проникнуть пока  не удается.
Естественно,   что  при  учащенном   дыхании,   при  возбуждении   организм
разогревается. Но дыхание-то почему становится чаще и глубже -- вот вопрос?
     Можно  вспомнить и  еще  подобные  же  объяснения  подобных не  совсем
изученных явлений  природы.  Общеизвестно,  что  листья мимозы, если до них
дотронуться, мгновенно  складываются. Почему? Так это же очень  просто! Там,
где  листья  примыкают  к черенкам,  а черенки к  стеблю, нахо-дятся  особые
утолщения, подушечки. Клетки этих подушечек переполнены соком и находятся в
напряженном  состоянии. В  момент дотрагивания до  листа, то есть в  момент
раздражения, они  вдруг теряют  напряженность, делаются  вялыми, неупругими,
они уже не  в  состоянии  поддерживать  черенок, и он падает,  пригибается.
Можно найти и прочитать подробное описание этого механизма, очень сложного и
очень  точного. Но  все  же  после  тщательного  исследования  наука  устами
добросовестного Тимирязева  заключает:  "Итак,  в  конечном анализе  причина
занимающего  нас   явления  сводится  к  быстрому  выталкиванию   воды  из
переполненных  ею  тонкостенных  клеточек раздражительной ткани,  вследствие
чего  эта  ткань так  же быстро  утрачивает свое напряжение.  Но  почему  же
раздражением  имеет  следствие  выталкивания воды и  какие силы  заставляют
клеточку переполняться водой? На этот вопрос мы пока еще не в состоянии дать
ответа..."
     Общеизвестно, что одуванчик закрывает свой цветок  в пасмурную погоду и
перед вечером. Почему? Очень просто.
     "Не трудно убедиться, что это зависит от действия света и темноты.
     Объяснить  все  подобного рода явления мы можем не-равномерным ростом и
напряжением  тканей  верхней  и  нижней  или  наружной  и  внутренней  части
движущегося  органа.  Мы  видели,  например,  что  свет  задерживает  рост,
следовательно,  под  его влиянием  наружные части  будут  задержаны в росте,
внутренние  их  обгонят  и   будут  стремиться  выгнуться   наружу,  цветок
раскроется; по  теперь большему освещению будут подвергаться эти  внутренние
или  верхние  части;  наружные  (или  нижние),  затененные в  свою  очередь,
опередят их в росте, цветок закроется".
     Получается все очень складно, за исключением мелочи. Если дело только в
росте тканей и в воздействии на них света и тени, то почему же одуванчик  то
закрывается,  то  открывается,  а рядом цветущие  цветы:  василек,  ромашка,
земляника, не поддаются  разъясненной нам  механике и держатся  открытыми  в
самые темные ночи и холодные росы?
     Будем  ли  мы чистосердечно  признаваться,  что  "мы  пока  еще  не  в
состоянии дать ответа", или будем изощряться, но не можем допустить одного,
а именно, что  растение способно чувствовать и на самом деле чувствует, коль
ско-ро  оно  отвечает на  внешние  раздражители.  И уж  конечно, язык наш не
повернется  произнести, что  растение может быть разумно. Не  один экземпляр
растения, а целый биологический вид.
     Способные  на  дерзкие  эксперименты и обобщения,  мы  не осмеливаемся,
однако, произнести те два слова, которые поэт и  мыслитель осмелился сделать
заглавием своей замечательной книги -- "Разум цветов".
     Но разум предполагает мозг, а  не чувствительность, наличие нервов или
хотя бы нервных клеток. Ни того, ни другого у растений как будто нет.
     Действительно,  как бы  ни были  таинственны  и  удивительны процессы,
происходящие в человеке (мы говорим сейчас лишь о биологических процессах, а
не  о  психической,  не  о  духовной  жизни  человека  и не об  абстрактном
мышлении), как  бы ни было удивительным поведение любого четвероногого  или
пернатого, а невежество всегда может найти  себе лазейку в объяснении этого
поведения и сослаться на мозг. (см. окончание)
     
 
Категория: Литературные произведения | Добавил: psyhelp (14.04.2009)
Просмотров: 803
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Вход на сайт
Поиск
Друзья сайта

Copyright MyCorp © 2019